Трапицын Иван Васильевич был родом из Хлынова, центра обширного Вятского края — области на северо‑востоке европейской России, включенной в процессе первой областной реформы в состав гигантской Сибирской губернии и ставшей наиболее западной её окраиной.

Перепись 1710 года показывает Ивана Тряпицына в качестве подьячего Вятской приказной избы, проживавшего в своем доме на Морозовской улице[1] с матерью, женой, двумя малолетними детьми, сестрой и какими‑то родственниками (Григорием, Марфой и Федором Антоновыми 17, 10 и 8 лет соответственно).

Уже в это время 28‑летний подьячий держал при себе шестерых срочных работников разного пола и возраста. Самый ранний из имеющихся в моем распоряжении документов текущего делопроизводства, в котором «проявился» Иван Тряпицын, датирован 5 января 1712 года. Это указ вятского воеводы князя Ивана Ивановича Щербатова, предписывавший необходимость ликвидации недоимок, накопившихся по повытьям[2] подьячих Вятской приказной избы. Среди подписей подьячих, засвидетельствовавших ознакомление с указом, первая принадлежала подьячему Ивану Тряпицину.

Хлыновские подьячие — обширное (по местным меркам) и сплоченное приказное сообщество, в котором большое значение имели родственные узы и переплетение взаимных интересов. На протяжение столетий до и после петровского царствования его костяк составляли несколько старинных посадских и купеческих кланов, представители которых занимали ведущие роли в канцеляриях и органах земского самоуправления, вне зависимости от того, какая эпоха стояла на дворе. Иван Васильев сын Тряпицын, судя по всему, не мог тягаться по статусу семьи со своими собратьями из рядов местного «патрициата»: Рязанцевыми, Глухих, Свешниковыми, Хохряковыми, Юферевыми, Шмелевыми и др., но и его семья была на Вятке не чужой. Тряпицыны числились в составе хлыновского посада по меньшей мере с начала XVII века: перепись 1615 года фиксирует пять семей этого рода, учтенных в городе, но отпрыском какой из этих линий был наш подьячий, на сегодняшний день не установлено.

Доступные мне документы первой половины 1710‑х гг., приоткрывающие жизнь и деятельность Ивана Тряпицына, единичны и немногословны, но весьма красноречивы, если анализировать их содержание в общем контексте административных реалий Вятки. Упомянутый выше воеводский указ свидетельствует, что к началу 1712 года Тряпицын уже занимал прочные позиции в иерархии вятских приказных, служа в подьячих средней статьи. Факт того, что его подпись стояла первой среди остальных, косвенно, но с известной вероятностью означает если не его безусловное первенство в Хлыновской приказной избе, то, по крайней мере, принадлежность Ивана Васильевича к определенной лидирующей служебной группе. Его должность может быть отнесена к «корыстным». Из мартовского челобитья Тряпицына 1713 года явствует, что в его руках находилось весьма выгодное повытье: он собирал табачные и корчемные сборы (пошлины с казенной продажи табака и спиртного) и недоимки с крестьян богатейшего и старейшего в крае Успенского Трифонова монастыря и в Чепецких станах – территории, находившейся к востоку‑юго‑востоку от Хлынова. Но челобитная интересна еще и другим. В ней Тряпицын, получавший 19‑рублевый денежный оклад, хлопотал о прибавке к жалованью, ссылаясь на большую загруженность работой («умножением дел»).

Следует пояснить, что до 1715 года (времени введения единых должностных окладов для чинов местных администраций), в России не существовало единообразной и устойчивой системы размеров жалованья подьячих. Выплаты определялись многими обстоятельствами: значимостью учреждения, профессиональной квалификацией приказных, общей суммой, выделенной для оплаты труда, вероятной практикой наддач, очень индивидуальной и часто зависевшей от множества случайных факторов. Что касается Сибирской губернии, то самые большие размеры подьяческих окладов наблюдались в одном из крупнейших учреждений региона – той самой Вятской приказной избе, которая по своей многолюдности не уступала губернскому учреждению – Тобольской большой канцелярии. Любопытно, что к хлыновским подьячим, как вообще к вятской части своей губернии, питал какой‑то особый интерес сибирский губернатор князь  Матвей Петрович Гагарин (Гагарин, Матвей Петрович — Википедия). Известный своим умением умножать личное благосостояние всеми возможными путями, князь Матвей Петрович, вероятно, видел в вятском купечестве и посаде, тесно связанном с местными приказными, какую‑то корысть и обычно благосклонно воспринимал просьбы последних о повышении окладов.

Не отказал он и Тряпицыну, распорядившись доплачивать ему 5 рублей, в связи с чем Иван Васильевич стал обладателем 24‑рублевого оклада.

Много это или мало? Изучение большого комплекса документов показало, что в западных уездах Сибирской губернии денежные оклады подьячих средней статьи колебались в это время в широком диапазоне от 3 до 30 рублей в год и заключали в себе 11 внутренних категорий. Таким образом 24 рублей  годовых можно отнести к очень хорошей ставке. Хлыновские подьячие средней статьи считали достаточно высоким для себя и 19‑рублевый оклад, который они рассматривали достойным для «своей братии» по некоторым сложившимся прецедентам. Когда один из таких подьячих, Филипп Коробов, был переведен в том же 1713 году из Вятской приказной избы в г. Слободской – один из вятских «пригородов», который стал центром вновь образованного уезда в составе Вятской обер‑комендантской провинции ‑ , ему назначили денежный оклад в 23 рубля. А ведь этот перевод рассматривался как повышение: Коробов получил ранг старого подьячего, став главой Слободской приказной избы.

Тряпицын же, оставаясь средним подьячим, оказался обладателем самого высокого жалованья в своей категории. Этот факт наводит на мысль о том, что Иван Тряпицын к этому времени по какой‑то причине попал в поле зрения хозяйственного губернатора и стал пользоваться его расположением: такие беспрецедентные надбавки не получал ни один из подьячих средней статьи хлыновской приказной избы. Напротив, известны случаи, когда князь Матвей отказывал подобным челобитчикам и даже понижал окладные ставки. Дальнейшие события дали повод укрепиться в этом мнении : в конце ноября того же 1713 года указом губернатора Тряпицын получил в свое ведение повытье уже упоминавшегося Филиппа Коробова на время исполнения последним служебных обязанностей в Слободском. И это было только началом.

Тряпицын, как и его собратья по канцелярскому перу, жил, разумеется, не только и не столько жалованьем. Оно и выплачивалось‑то крайне неаккуратно, время от времени, часто подвергалось штрафным изъятиям и, скорее, служило маркером статуса приказного работника, чем источником существования. Территориальные повытья, которыми ведали хлыновские подьячие, давали им широкие возможности для всякого рода кормлений (неофициальных доходов от служебной деятельности). Вероятно, их аппетиты иногда становились чрезмерными и требовали вмешательства высшего руководства. Так, в 1711 и в 1712 гг. сибирский губернатор, сам знавший толк в кормлениях и поставивший их на широкую ногу во вверенном ему крае, был вынужден издавать указы, направленные на обуздание подьяческих корыстований. Но, разумеется, губернаторские окрики имели, так сказать, ритуальный характер, а звучавшие в них угрозы подвергнуть смертной казни подьячих, разъезжающих по уезду «по своим прихотям всякими вымыслы для своих взятков», были данью риторике царских указов и никем близко к сердцу не принимались. Иван Тряпицын не был исключением. Скопив, явно не за счет жалованья, некие свободные деньги, он, как оказалось, стал активно заниматься ростовщичеством — делом рискованным, но прибыльным. О масштабах его ростовых операций в первой половине 1710‑х гг. можно отчасти судить по солидной сумме в 700 руб., которые ему задолжали, набрав «порознь» в «кабалы и росписки», вотяки (удмурты) вятских, коринских и верхнечепецких «долей и деревень». Взыскать долги наш подьячий пытался с помощью коменданта г. Слободского стольника Ивана Немтинова, но безуспешно. Тогда он обратился к губернатору, и князь Матвей Петрович снова проявил живое участие в деле Тряпицына. Указом от 19 июля 1714 года князь Гагарин велел слободскому коменданту доправить деньги на должниках и отдать их «ему, Ивану, с роспискою», взяв исполнение, говоря современным языком, под личный контроль: «А буде в чем у кого какой явитца спор, о том… в канцелярию Сибирской губернии (ты бы, комендант. – Д. Р.) писал, а отписку велел подать Сибирской губернии губернатору князю Матвею Петровичу Гагарину».

Накопив достаточно средств на кормлениях и ростовщичестве, оборотистый Тряпицын решил расширить поле деятельности и войти в винные откупа. Это было не легкой задачей. На поприще казенных кабацких откупов царила жесткая конкуренция – занятие сулило баснословную прибыль, хотя и было сопряжено с большим экономическим риском. От претендентов требовалось не только наличие капитала, дававшего финансовые гарантии на случай убыточных винных продаж, но и покровительство властей. Во всяком случае, так обстояло в Сибири, где разрешение на приобретение откупов давал губернатор. Как было сказано выше, Тряпицын уже был известен князю Матвею и пользовался его благосклонностью. В 1713 году, весьма счастливом для подьячего, он не только получил повышение оклада и дополнительное доходное повытье, но и право «ставить» вино: заниматься винокурением и строить новые винокуренные заводы на Вятке. По условиям контракта с казной, в начале каждого года Тряпицын получал огромную сумму в 2 500 руб. для «покупки припасов к тому винному курению, также и в строении винокуренных заводов» — своего рода беспроцентную целевую ссуду, которую в течение года следовало погашать за счет продажи изготовленной продукции. А летом 1714 года по прямому распоряжению губернатора Тряпицын получил еще более выгодные условия своей деятельности в качестве поставщика алкоголя. Князь Гагарин велел руководителю Вятской приказной избы дьяку В.Ф. Окоемову, ведавшему финансовыми делами края, выдать подьячему‑подрядчику ссуду за будущий 1715 год, в результате чего Иван Васильевич получил 5 тыс. руб. оборотных казенных денег на год. И снова сибирский губернатор лично контролировал эту операцию, требуя докладывать о выдаче денег не только в канцелярию Сибирской губернии, но и непосредственно ему.

Выход на новое поприще стал началом еще более грандиозного будущего. Вероятно в эти же годы (1713‑1715 гг.) Иван Тряпицын сошелся с еще одним откупщиком — «жителем» Слободского Андреем Шмелевым. Последний промышлял винными откупами в родном городе. Из отписки соликамского коменданта стольника Л.А. Синявина слободскому коменданту стольнику И.И. Немтинову от 20 января 1714 года, в частности, можно узнать, что Андрей Шмелев должен был поставить в Соликамск на кружечный двор в 1714 и 1715 гг. 10 тыс. ведер « простого вина» по 11 алтын 4 деньги за ведро, с выдачей ему денег по третям года и с оформлением на Шмелева поручной записи. Аналогичная отписка Л. Синявина И. Немтинову имеется и за 1715 год (от 18 августа). Несомненно, Андрей Шмелев оказался для Тряпицына привлекательной фигурой в качестве компаньона по винному промыслу: и как опытный откупщик, и как человек с капиталом. Кроме того, А. Шмелев принадлежал к весьма влиятельной фамилии посадских и купцов Слободского; семьи этого клана проживали и в Хлынове. Очевидно, родственником Андрея был известный старый подьячий Вятской приказной избы Яков Шмелев, сослуживец Ивана Тряпицына, владевший деревнями и покосами. Еще один из Шмелевых, Алексей, в 1714 года занимал выборную должность слободского городничего. Родственные связи Шмелева тоже были важным активом в руках складывавшегося делового альянса. У Шмелева сближение с Тряпициным могло вызывать схожий интерес. Хотя Тряпицины, судя по всему, не имели позиций в вятских приказных кругах как клан, сам Иван Васильевич к этому времени был, однозначно, человеком «капиталистым» и среди канцелярской братии весьма заметным. Но, похоже, главным его достоинством было то, что он, все‑таки, каким‑то образом вошел в губернаторскую клиентелу и пользовался покровительством всесильного Гагарина.

Иначе как объяснить головокружительный успех новоиспеченного союза, последовавшего в 1716 году, когда у обоих, кстати говоря, закончился срок их прежних контрактов? В 1716 году, 20 мая очередной комендант Слободского майор Г.Ю. Елдезин, на основании губернаторского указа получил распоряжение вятского ландрата кн. Я.И. Вяземского «на Вятке во всех городех винокурни со всякими заводы, винную, воточную, и пивную, и медовую, и табашную продажу… отдать на откуп Ивану Тряпицыну, Андрею Шмелеву нынешняго году июля с 1‑го дня по 718 год генваря по первое число. А сверх окладу наддачи брать у них по четыреста рублев на год[3].

А продавать им вышеписанные питья своими людми и наемными, а в уездех, где были обыкновенные кабаки, и в тех волостях, где явятца корчемные питья[4], и те питья вынимать им и против указу чинить».

Это означало, что компаньоны становились полными монополистами по производству и продаже всех спиртных напитков и табака на Вятке. Более того: указ разрешал им поставлять оставшееся от вятской торговли спиртное в соседние Соликамский и Верхотурский уезды. Тряпицыну и Шмелеву придавалась воинская команда «для обережи» винокурен, посылок к подведомственным подрядчикам и конфискации корчемного вина, а их деятельность становилась неподконтрольной комендантам, поскольку их единственным непосредственным начальником в этом промысле определялся вятский ландрат князь Вяземский «или кто по нем лантрат будет».

Неслыханная удача с получением монопольных прав в винной и табачной отрасли труднообъяснима без роли в судьбе И. Тряпицына сибирского губернатора. Надо отметить, что в 1715 году не один Иван Васильевич добивался разрешения на откупные операции, причем в гораздо более скромных масштабах. Так, в январе откуп на пивную и медовую продажу в Слободском пытался заполучить Егор Семенович Дьяконов, весьма влиятельная фигура в приказном мире Вятки. Егор Дьяконов ранее служил вместе с Иваном Тряпицыным в Вятской приказной избе подьячим средней статьи, ведал различными повытьями. Его профессиональная карьера складывалась вполне успешно. В дальнейшем он сменил в канцелярии г. Слободского подьячего Ф. Коробова в должности главы учреждения, а к середине 1720‑х гг. дослужился до старых подьячих, последовательно занимая посты секретаря камерирской земской конторы и Вятской провинциальной канцелярии. Е.С. Дьяконов, обладатель деревень, был связан с могущественным кланом хлыновских купцов‑гостинников и посадских Рязанцевых, чьи представители традиционно служили в подьячих и владели населенными деревнями, и с их свойственником Я.М. Хлудовым[5], подьячим и комиссаром в Хлынове, землевладельцем.

И тем не менее И. Тряпицын сумел не просто обойти Е. Дьяконова, но достичь несопоставимо большего.

Чего уж говорить о робкой попытке Василия Копылова, собиравшего на Вятке «конскую пошлину[6] и десятую доль с ызвозчиков» с окладом в 10 рублей?

Когда эти сборы были отданы все тому же вездесущему Ивану Тряпицыну, Копылов просил у губернатора в декабре 1715 года в возмещение утраты быть «в Хлынове в подвале у записки ведерной продажи и отдачи на стойки вина». Резолюция Гагарина на челобитной была скупа и холодна: «Давать ему то ж, Великого государя, жалованье по десять рублев на год ис таможенного збору от надзирателя[7]».

Что касается Ивана Тряпицына, то он, с размахом занимаясь винными откупами и ростовщичеством, по‑прежнему не гнушался и мелкими заработками. Помимо конских, он весной 1716 года хлопотал о передаче ему на откуп на пятилетний срок оброчные сборы в Зачурмыжской волости Слободского уезда, обещая сверх положенного «платить по два рубли на год в Хлынове к канцелярскому сбору[8]».

В ноябре 1716 года князь Гагарин указом слободскому ландрату И.М. Кологривову подтвердил права компанейщиков И. Тряпицына и А. Шмелева на винокурение в Слободском уезде. Это подтверждение понадобилось, вероятно, в связи с организацией в Слободском ландратского управления.

К 1717 году Иван Тряпицын построил каменный дом, второй в Хлынове, и придельную церковь во имя иконы Казанской Божьей матери в городском Воскресенском соборе, что, несомненно, свидетельствовало о существенном росте его достатка.

Многохлопотная и доходная деятельность Тряпицына не мешала его служебной карьере. Как мы уже видели, его компетенция подьячего Вятской приказной избы всё это время только расширялась, обрастая новыми выгодными повытьями, которыми ловкий Иван Васильевич ведал то, как должностное лицо, то, как откупщик. С каких‑то пор повысился и его официальный статус. В одном из известных мне губернаторских указов конца 1718 года (3 декабря), буквально накануне очередного «раунда» административных реформ, И.В. Тряпицын фигурирует в ранге комиссара при вятском коменданте стольнике В.К. Толстом. В 1718‑1719 гг. комиссар Тряпицын устойчиво фиксируется источниками в паре с комендантом: им адресуются указы, они, в свою очередь, рассылают распорядительную документацию в уезды Вятки и ведут переписку с вышестоящими инстанциями. Круг служебных обязанностей комиссаров при комендантах сводился к осуществлению общей финансово‑хозяйственной деятельности и чем‑то напоминал сферу ответственности дьяков или старых подьячих в 1700‑х – первой половине 1710‑х гг., возглавлявших приказные избы или Денежные столы в этих учреждениях. В Сибирской губернии особый комиссар по денежным сборам при коменданте не был повсеместным явлением и, похоже, предусматривался в наиболее крупных уездах или в обер‑комендантских провинциях, которой, по сути, являлась Вятка. С какого времени И. Тряпицын занял эту должность, сделав еще один заметный шаг по карьерной лестнице, можно лишь предполагать. Василий Кириллович Толстой появился в Хлынове в ноябре 1714 года, просидев на этой должности аж до самого конца 1719 года. Накануне приезда В.К. Толстого в Хлынов финансовыми делами на Вятке ведали дьяки Ф. Сычев (секретарь приказной избы) и В. Окоемов. Первый непосредственно заведовал сбором податей с уездных, а В. Окоемов – с посадских людей Вятки. Последний сменил Сычева в качестве дьяка‑секретаря после утверждения Толстого в должности вятского коменданта, в 1715 году стал начальником Денежного стола в приказной избе (оставаясь, видимо, секретарем), но вскоре, в том же году был командирован в качестве начальника канцелярии денежных сборов при вятском ландрате князе Вяземском[9].

Вероятно, эти кадровые перемещения и открыли И.В. Тряпицыну дорогу к должности комиссара при вятском коменданте.

Тем временем в стране и в Сибири назрели очередные большие перемены. Исподволь готовившаяся кардинальная реформа государственного управления привела к тому, что в конце 1718‑1719 гг. царь приступил к созданию специализированных центральных органов власти – коллегий, под которые, по отраслевому принципу, начал реорганизовывать систему местных администраций. Почти одновременно, в январе 1719 года, в результате очередного следственного дела потерял должность первый губернатор Сибири князь М.П. Гагарин. Эти события сказались и на судьбе И.В. Тряпицына, определив крутой поворот в его служебной и жизненной траектории.

В связи со сменой губернатора и началом внедрения новой системы управления власти заинтересовались финансовыми делами вятского комиссара: и как государственного служащего, и как крупного откупщика. В 1719 года на Ивана Васильевича посыпались неприятные указы. Новоназначенный сибирский губернатор князь А.М. Черкасский (Черкасский, Алексей Михайлович — Википедия) настойчиво требовал от Тряпицына отчитаться по приходо‑расходной документации за 1716‑1718 гг., а сибирский комиссар при Сенате стольник А.Д. Исупов (к слову сказать, будущий тюменский воевода), стал интересоваться относительно денег, вырученных Тряпицыным от продажи вина в 1718 году. В принципе, можно было бы не считать эти указы свидетельством недоверия лично к Тряпицыну. При любой смене власти или, тем более, при реорганизации системы управления, новое руководство запрашивало подобные отчеты с лиц, ответственных за финансовые дела. Но самым зловещим стало то, что, наряду с этими проверками, персоной Тряпицына заинтересовались в следственной канцелярии гвардии майора И.И. Дмитриева‑Мамонова, занимавшейся расследованием эпизодов преступной деятельности бывшего патрона Ивана Васильевича князя Гагарина. В новейшей монографии Д.О. Серова и А.В. Федорова сообщается, что деятельность канцелярии Дмитриева‑Мамонова по Хлынову осуществлял гвардии унтер‑офицер И. Воейков, которого интересовал эпизод о получении опальным князем 1 тыс. рублей от местных посадских в 1710 году. Но, похоже, проблема была куда как серьезней: в поле зрения Воейкова, как можно понять из указа князя А.М. Черкасского коменданту Толстому от 25 февраля 1719 года, попала вся финансово‑управленческая верхушка провинции. Кроме упомянутого «винного откупщика Ивана Тряпицына» в качестве подозреваемых числились дьяк Василий Окоемов и подьячий Егор Дьяконов, а в реестре Ивана Воейкова, перечислявшего необходимые к выемке документы по делу Окоемова, упоминался и вятский ландрат князь Вяземский (в качестве лица, могущего дать нужные для следствия справки).

Но судьба и на этот раз не оставила своей благосклонностью удачливого Тряпицына. Судя по всему, либо следствие не нашло оснований для включения его в круг обвиняемых по гагаринскому процессу, либо до него просто не дошли руки — известно, что громадные объемы следственных материалов «майорских» канцелярий, чья деятельность была свернута именным указом от 9 декабря 1723 года, остались «не вершенными». Кроме того, к этому времени Тряпицын накопил богатый опыт управления финансовыми делами. Количество учреждений, вводимых в ходе новой реформы, множилось, отраслевой принцип организации административных органов, особенно в сфере фискально‑хозяйственной деятельности, требовал соответствующих специалистов и усугублял и ранее ощущавшийся кадровый дефицит, побуждая власти искать и беречь управленческие резервы.

В результате этого, вятским комиссаром как квалифицированным канцелярским работником заинтересовались в Петербурге. 22 мая 1719 года губернаторский указ из Тобольска за подписями обер‑коменданта С.П. Карпова (тоже, кстати, фигуранта по гагаринскому розыску) и губернского ландрата В.П. Грекова, предписал Ивану Тряпицыну явиться к новому губернатору для представления в Камер‑коллегию «для отправления… к зборам и принятия инструкцый». Со всей очевидностью на Ивана Васильевича строили планы по привлечению к работе в создаваемой камерирской конторе — провинциальном учреждении, ведавшем налогами и сборами и подчиненном Камер‑коллегии. Вероятно, поездка завершилась благополучно: августовские документы показывают, что Тряпицын продолжил отправлять комиссарские дела при коменданте Толстом, ожидая реорганизации провинциальной администрации. Однако спустя некоторое время он попал в поле зрения другого центрального ведомства – Берг‑коллегии.

Созданная для руководства промышленностью, Берг‑Мануфактур коллегия, возглавляемая одним из ближайших сподвижников царя генерал‑фельдцейхмейстером графом Яковом Вилимовичем Брюсом, озаботилась развитием горнозаводской отрасли и созданием сети подведомственных учреждений. В рамках реализации этой программы в 1720 года на Урал была командирована группа берг‑коллежских представителей в составе капитана‑поручика артиллерии В.Н. Татищева, берг‑мейстера И.‑Ф. Блиэра и берг‑шрайбера И.Ф. Патрушева. В инструкции, выданной последнему 20 марта 1720 года за подписанием президента коллегии графа Я.В. Брюса и вице‑президента А.К. Зыбина, и устанавливавшей должностные полномочия Патрушева в рамках горной канцелярии, которую следовало организовать в Сибирской губернии, на берг‑шрайбера возлагались и обязанности казначея. Однако руководство коллегии предполагало, что Иван Патрушев, секретарь будущей канцелярии, примет финансовые заботы ведомства временно, «до прибытия камисара Ивана Тряпицына, и буде оной камисар Тряпицын зачем выслан не будет, и тебе быть до тех мест, кто вместо ево другой выслан будет».

Таким образом, за кандидатуру незаменимого Тряпицина началась межведомственная борьба, первый тайм которой остался за Камер‑коллегией. Вероятно, с момента организации в 1720 года на Вятке земской конторы камерирского правления Иван Тряпицын служил там комиссаром. Однозначно считать его чиновником камерирского ведомства можно с января 1721 года, когда подпись Ивана Васильевича стала появляться на выявленных мною документах, третьей или второй после подписей сменявших друг друга земских камериров Якова Куклина, Ивана Чарушина и Григория Фирсова.

После 1718 года расторопный приказный потерял монополию по винным откупам. За ним тянулся след крупного казенного долга, который возвращал к событиям уже далекого 1714 года, когда с подачи губернатора Тряпицын получил двойной пятитысячный аванс на приобретение припасов и строительство винокурен. В 1723 года, 18 февраля земский комиссар Г. Фирсов делал запрос в Слободской дистрикт к тамошним комиссарам Т. Матушкину и Л. Поторочинову о подлинных приходных книгах за 1715 год Фирсов хотел выяснить, почему откупщику Ивану Тряпицыну не зачли расход в деньгах, издержанных на строение винокуренных заводов, и кто именно это сделал. Речь могла идти о присвоении 2,5 тысяч, полученных Тряпицыным летом 1714 года в счет следующего, 1715‑го и либо оставленных для себя, либо поступивших… князю Матвею Петровичу. Ведь не из личных симпатий прежний губернатор сделал вятского подьячего держателем винной монополии на Вятке и открыл путь на рынок спиртного и табака в Соликамске и Верхотурье?

Тем не менее, ни на карьере, ни на благосостоянии, ни на характере нашего героя все колебания судьбы не отразились. «Сказки» 1721 года, собранные по Хлынову в рамках реализации подушной реформы провинциальным воеводой В.И. Чаадаевым, показывают Ивана Тряпицына богатейшим человеком среди приказных и посадских провинциального центра. В его распоряжении были частные винокурни и семь оброчных мельниц, на которых, а также в городском доме и двух загородных дворах работали на комиссара «из найма, также и за долговые деньги» 47 работников, не считая малолетних (младше 15 лет).

Роковая страсть: Тряпицын‑горнозаводчик

Имеющиеся в распоряжении Ивана Тряпицына капиталы, неистребимая предприимчивость и хорошая осведомленность в административных делах, побудили его поискать счастья в новом перспективном направлении: металлургическом производстве. Именно поэтому он стал известен историкам металлургии, не знавшим, при этом, обстоятельств предшествовавшей жизни и происхождения новоявленного заводчика. Судя по имеющимся данным, Тряпицын воспользовался правами, предоставлявшимися Берг‑привилегией частным лицам в горно‑металлургической отрасли уже через год после опубликования этого акта[10].

Николай Иванович Павленко называл его «первым владельцем небольшого промышленного хозяйства на Урале», указывая, что разрешение на строительство завода он получил указом Берг‑коллегии от 20 июня 1720 года. К этому времени Тряпицыну удалось разведать запасы медной руды на реках Тулве и Бабке. Его медеплавильное предприятие — Давыдовский завод, было построено в семи верстах к северо‑западу от г. Осы на паях с неким башкирцем Иматкуловым, вероятно вотчинником земель, на которых развернулось тряпицынское дело. В следующем, 1721 году, в августе месяце, вятский комиссар исхлопотал в Берг‑коллегии разрешение на поиск руды и устройство второго медеплавильного завода на территории своего родного уезда; к этому начинанию он привлек в качестве компаньона «вятского жителя подьячего Ивана Шмелева», родственника своего старого компаньона по винным откупам Андрея Шмелева. Копать руду и ставить завод компанейщикам разрешили на землях вятского Успенского Трифонова монастыря, в местах Ивану Васильевичу хорошо знакомых, поскольку восемью годами ранее он собирал недоимки с тамошних крестьян и ведал их в своем повытье. Удалось ли ему построить завод — неизвестно, но расширить свое металлургическое хозяйство Тряпицын старался со всей присущей ему деловой энергией. В источниках есть глухое упоминание о том, что в 1723 году он пытался завести еще один медеплавильный завод где‑то в Казанской губернии в компании с коллежским асессором Михаилом Аврамовым. Скорее всего, этот проект остался нереализованным, поскольку, помимо упомянутого Давыдовского, в литературе единодушно указывается лишь еще один завод, причем устроенный Иваном Васильевичем не в Вятском, а в Осинском уезде, на землях ясачных татар. По местному гидрониму – Анцубскому ключу, притоку Тулвы (бассейн Камы), завод назвали Анцубским, хотя в источниках он еще именуется по имени владельца Тряпицынским. Когда это произошло, до сих пор точно не выяснено. Современная энциклопедия « Металлургические заводы Урала» указывает временем его возникновения 1728 год, а Н.И. Павленко, ссылаясь на указ Берг‑коллегии от 26 февраля 1730 года, склонялся к последней датировке, в чем с ним солидаризировались авторы академической «Истории Урала». В любом случае, очевидно, что расширение производства давалось Тряпицыну не легко.

Так или иначе, но горное дело захватило деятельного комиссара всерьез. Практически одновременно с началом реализации своих замыслов на новом поприще Иван Васильевич стремился наладить тесные контакты с набиравшей силу горнозаводской администрацией. Прежний опыт отношений с сибирским губернатором здесь явно не годился. Генерал‑майор В.И. Геннин, царский порученец и фактический глава Сибирского обер‑бергамта в отличие от князя Гагарина был не тем человеком, с которым можно было сблизиться на почве криминальной наживы, но он ценил опытных и знающих сотрудников. Как мы видели, в силу каких‑то обстоятельств Иван Тряпицын не попал в число руководителей регионального горного управления в 1720 году, но он постарался устроить по новому ведомству своих родственников. Прежде всего, Тряпицын решил обучить перспективной специальности своего единственного сына Дмитрия. Это было важно и для служебного продвижения наследника в отраслевой системе управления, и для передачи под его надзор собственных предприятий. Возможно, когда Тряпицына‑старшего прочили в казначеи формирующегося Уральского горного начальства, ему удалось войти в контакт с кем‑то из присланных на Урал берг‑коллежских чиновников, может быть и с В.Н. Татищевым, и обеспечить своему сыну протекцию. Иначе трудно объяснить тот факт, что в феврале 1722 году Дмитрий Тряпицын получил паспорт за подписанием президента Берг и Мануфактур‑коллегии графа Якова Брюса для поездки в Стокгольм с целью «обучения поиску руд и пробирного мастерства». Из текста паспорта явствовало, что Д.И. Тряпицын на момент выдачи документа находился в Москве и сам («по собственному прошению») инициировал эту поездку. Примечательно, что его отец назван при этом «рудных дел комиссаром». И хотя командировка не состоялась, Дмитрий Тряпицын все же получил специальное образование, правда уже в Екатеринбурге. В 1726 году, в протокольной записи заседания Сибирского обер‑бергамта от 9 марта можно прочитать, что сыну комиссара Ивана Тряпицына Дмитрию был дан отпуск для поездки домой после окончания обучения пробирному делу.

В 1724 году, 28 декабря, указом Сибирского обер‑бергамта в Екатеринбургскую земскую и судную контору (орган, ведавший в рамках отраслевого управления административными, податными и судебными делами по крестьянам) в земские комиссары Алапаевского и Каменского дистриктов (своего рода уездов ведомственного подчинения) были переведены «из вятцких» соответственно Иван Чарушин и Гордей Тряпицын. Если Иван Чарушин был хорошо известен в вятской приказной среде, будучи подьячим Вятской приказной избы, а затем некоторое время вятским камериром, то Гордей Тряпицын начинал служебную карьеру «с площади» : в материалах ландратской переписи 1717 года он показан крепостных дел надсмотрщиком. Вероятно, Гордей доводился младшим братом нашему герою[11].

Чем занимался Гордей Васильевич в последующие годы – неизвестно, но, вероятно, он делал административную карьеру: в результате второй областной реформы бывший крепостной надсмотрщик оказался в земских комиссарах. Об этом свидетельствует «Ведение, коликое число Вятцкой правинцыи бытности камисара Гордея Тряпицына со определенного дистрикта им… з дворового числа с прошлого 720 по 724 годы окладных и запросных зборов собрано и… в доимке…» 1725 г. Из документа ясны и его должность, и время службы в Вятской провинции. Став в 1724 году каменским земским комиссаром, Гордей Тряпицын, хотя и не без проблем и взысканий, сумел закрепиться в роли руководителя одного из старейших горнозаводских дистриктов; следы его деятельности на этом поприще прослеживаются в известных мне документах до начала 1727 года.

Появление сына и брата Ивана Тряпицына в структурах горнозаводского ведомства показывает, что он явно создавал себе условия для «натурализации» в новом административном пространстве, поскольку продвижение его младших родственников едва ли обошлось без совета и протекции этого опытного управленца.

А что же сам Иван Тряпицын? Как было показано выше, в 1720‑х гг. он активно вкладывал средства в горное дело, разворачивая на различных территориях Вятской и Уфимской провинций поиск и добычу медной руды и пытаясь наладить собственное медеплавильное производство. Разнообразные документы, главным образом протоколы заседаний Сибирского обер‑бергамта, показывают Тряпицына‑старшего как компанейщика и заводовладельца. Судя по всему, в отличие от сына и брата, он не порывал с родными краями и по‑прежнему жил на Вятке.

Сложнее разобраться с характером его службы. В материалах административного делопроизводства Иван Тряпицын, приблизительно, с 1723 или 1724 годов именуется «комиссаром», «вятским комиссаром», «рудных дел комиссаром», «рудокопии комиссаром», иногда – «компанейщиком». В ряде случаев можно встретить и сочетание этих вариантов по формуле: «комиссар и компанейщик». Содержание этих источников наводит на мысль о том, что наш герой оказался с этого времени под юрисдикцией горнозаводского ведомства.

Чтобы понять, каким статусом обладал новоиспеченный заводовладелец, следует начать с относительно позднего документа, который ретроспективно переносит нас в 1723 год. Речь идет о доношении в Сибирский обер‑бергамт башкир Уфимского уезда Осинской дороги братьев Камышевых, поданном 3 марта 1733 года. В нем доносители предлагали провести пробы найденной ими руды и сообщали в преамбуле, что таковая была найдена их братом еще раньше, «назад тому будет лет с десять», когда в их деревню Казмакты приезжал «рудокопии камиссар Иван Тряпицын к брату нашему Касыют Ижбулатову, и велел оному брату… приискивать всякие руды и объявлять к себе, и за прииск де будет государево жалованье».

В 1725 году, в протоколе заседания того же учреждения от 23 декабря отмечалось слушанье дела о взыскании с Тряпицына крупной суммы в 2 203 руб. 50 коп. Сама сумма вроде бы возвращает нас к истории о давнем казенном долге по винным откупам – она близка к тем 2,5 тыс. руб., которые Тряпицын получил в счет 1715 года и которые, в принципе, могли числится на нем все это время. Небольшое расхождение в величине можно легко объяснить разными причинами: от частичного погашения долга до ошибок в документации. Но возможно, что это была какая‑то другая задолженность. Интереснее другое. Хотя в упоминаемом документе Иван Тряпицын назван вятским комиссаром, долг с него правит Сибирский обер‑бергамт через подчиненное учреждение – Пермский бергамт. Это может свидетельствовать лишь о том, что в 1725 году Тряпицын‑старший был подсуден горному ведомству (хотя бы и как частный заводчик), а «вятским» именовался не по службе, а по месту жительства.

Еще один протокол Сибирского обер‑бергамта (от 11 июня 1726 года) закрепляет представление о подсудности Тряпицына отраслевому начальству. Из него следует, что комиссар Тряпицын, бывший на Вятке у рудных дел, вступил в острый конфликт с провинциальными властями. В этом конфликте фигурировали крестьяне «Зилонтова монастыря» (видимо, Успенского Зилантова монастыря под Казанью). Вятские власти обвиняли Тряпицына в «держании помянутого монастыря крестьян» и «в бесчестии судей», и пытались «править» с него за это штрафные деньги. Сам Тряпицын во встречной челобитной обвинял в «нападении на него вяцкого воеводы». В своей промемории Вятская провинциальная канцелярия извещала горное начальство о невозможности выслать комиссара «для следствия и розыску из оной Вяцкой правинции в Сибирской обер‑бергамт». В этом прецеденте Иван Васильев сын Тряпицын без всякого сомнения снова выступает как лицо, по роду деятельности подсудное горным властям, поскольку занимался организацией добычи руды на Вятке. Он привлекал к рудокопным и заводским работам крестьян различной ведомственной юрисдикции – это было не в диковинку в описываемое время. Его действия, воспринятые как самоуправство провинциальными властями, привели к конфликту и, не исключено, даже к банальной драке с воеводой, что тоже вполне вписывалось в нравы эпохи. Задержанный на Вятке, Тряпицын был истребован в Екатеринбург, под суд своего отраслевого начальства, которое, вполне возможно, намеревалось спустить дело на тормозах, чему воспрепятствовали в Хлынове, считая конфликт в сфере своей компетенции.

Наконец, самый интересный из документов – распоряжение Сибирского обер‑бергамта от 30 января 1727 года о понуждении офицеров полков, чьи полковые дворы находились на территориях ведомства, к выплате горному начальству 10 000 руб. за металл, поставленный заводами на нужды московской Артиллерийской конторы. Среди трех уполномоченных лиц, которым поручалось взаимодействовать с полковыми представителями, был назван компанейщик и комиссар Иван Тряпицын, «ответственный» за контакты с Ингерманландским полком, чьи зимние квартиры были на территории Вятской провинции. Это распоряжение не только указывает на то, что бывший подьячий находился в юрисдикции горных властей, но и информирует нас, что последние могли возлагать на него весьма ответственные и непростые поручения. Но в свою очередь, сказанное побуждает поставить еще более сложный вопрос: означало ли это, что Тряпицын с какого‑то времени (с 1723 или 1724 года) порвал со службой по камерирской земской конторе в Вятской провинции и стал не только заводовладельцем, но и чиновником горного ведомства ?

Общие представления об условиях службы в петровскую эпоху как будто не дают оснований предположить такое развитие событий. Оставить должность по собственному желанию было крайне затруднительно, особенно, если речь шла о человеке такого управленческого опыта, как Тряпицын. В обстоятельствах острейшего дефицита кадров он мог лишь перейти (причем, при самой энергичной поддержке берг‑администрации) с одной службы (в Вятской провинции) на другую (в органы горного управления). Но комиссарское звание, сопровождающее упоминания о Тряпицыне в документах 1723–1727 гг. совершенно очевидно не связано с провинциальной канцелярией: он комиссар горного ведомства, хотя имеющиеся источники не показывают Ивана Васильевича в штате какой‑либо из горнозаводских контор.

Объяснить его положение можно только одним способом: пользуясь своими капиталами и правами, данными Берг‑привилегией на свободное занятие рудокопными и заводскими делами, пронырливый Тряпицын исхлопотал себе звание комиссара Берг‑коллегии. Самый известный случай такого рода связан с Никитой Демидовым (Антуфьевым), получившим аналогичное комиссарское звание еще в 1709 году; это был достаточно эксклюзивный прецедент, подчеркивавший особые заслуги основателя демидовской династии как в деле развития горнозаводской отрасли, так и лично перед царем. После принятия в 1721 году Табели о рангах, звание коллежского комиссара отнесли к низшему, XIV классу, наряду с земскими комиссарами, фискалами при надворных судах, провинциальными чинами финансовых коллегий (земскими камерирами и рентмейстерами) и т.п. Но если последние звания были прямо соотнесены с должностью, то прелесть положения коллежских комиссаров заключалась в том, что такой обязательной привязки к должности они не имели. Их статус был размыт; звание присваивалось лицам, занятым в сфере промышленности и коммерции, как бы в качестве поощрения, но при этом и в ознаменование государственной значимости их занятий. Не имея фиксированных должностных обязанностей и окладного жалованья, коллежские комиссары выводились из юрисдикции администраций общего управления и получали право представлять отраслевые власти в рамках своей сферы деятельности. При этом отраслевые власти могли возлагать на этих комиссаров разовые поручения в точном соответствии с изначальным смыслом слова «комиссар» (фр. commissaire < ср.‑лат. commissaries – уполномоченный). Подобный статус давал его обладателю определенную свободу маневра, в том числе столь ценную в петровское время ограничений и регламентаций свободу передвижения, свободу от «сидения» в канцелярии. И если сказанное и не объясняет в деталях, каким образом Иван Тряпицын сумел избавится от своих занятий в камерирской вятской конторе и получить звание берг‑коллежского комиссара, то во всяком случае поясняет его статус. Можно сказать, что наш герой, воспользовавшись возможностями, которые открывались в связи с очередными переменами в государственной политике, сделал стратегически правильный выбор: к имевшемуся у него капиталу он присоединил еще один важный ресурс — свободу действий, и рискнул попробовать себя на совершенно новом поприще.

Однако риск, на который пошел Тряпицын‑заводовладелец, не оправдал возлагаемых надежд. Уже в 1725 году финансовые затруднения начал испытывать его Давыдовский завод. К тому времени совладельцем этого предприятия вместо Иматкулова стал уже упоминавшийся Иван Шмелев. В июле месяце компаньоны жаловались в Берг‑коллегию на нехватку средств и просили ссуду. В 1728 году завод простаивал «за оскудением оного Тряпицына»; в поисках средств Иван Васильевич привлек в компанию вятских купцов Григория и Карпа Вяземских и ясачного татарина Маметкула Матхулова, но это не изменило ситуацию. Производство стремительно сокращалось, и главной причиной, пожалуй, стало истощение рудной базы. Заметно лучше обстояли дела на Анцубском заводе; относясь, как и Давыдовский, к мелким предприятиям, он давал гораздо большую выплавку и, по свидетельству В.И. Геннина, еще в 1735 году на нем действовали три медеплавильные печи. Скупой на похвалы генерал хорошо охарактеризовал Тряпицына как заводчика: « Оной камисар к заводам и горным делам немалую охоту имел и для обучения к тем делам нарочно посылал во Швецию сына своего». По мнению Геннина, крах производства Тряпицына и компаньонов произошел «за недостатком их», т.е. по причине нехватки денег. Если оценки Вилима Ивановича принять за справедливые, то можно сказать, что вятский подьячий стал жертвой страсти к заводскому делу. В своей «охоте» он не рассчитал рисков, связанных с капиталоемким и технически сложным делом, и прогадал.

Дмитрий Тряпицын, несмотря на свою специальную подготовку, видимо не унаследовал деловую хватку отца. А может, у него, действительно не осталось средств. После смерти Ивана, которая наступила, вероятно, не ранее 1731 года, его ученый сын распродал убыточные предприятия: в 1731 году Давыдовский завод, покупателем которого стал Никита Никитич Демидов, а в 1732 году Анцубский, купленный отцовскими компаньонами братьями Вяземскими. Дальнейшая судьба тряпицынских заводов показывает, что их недолгий век был, все‑таки, связан не столько с недостатком финансовых возможностей владельца, сколько с истощением запасов медной руды. Так, Никита Никитич Демидов, обладавший гораздо большими возможностями, чем Тряпицын, так и не смог реанимировать доставшийся ему Давыдовский завод именно из‑за отсутствия сырья. Показательно, что последняя плавка на этом заводе, еще при жизни его основателя, в 1729 году была смехотворно мала : 35 пудов. В то же время Анцубский завод, дававший даже в худший год 126 пудов продукции, в руках Вяземских показал способность к большему, несколько раз (в 1737 и 1741 гг.) переваливая за 1 000 пудов выплавленной меди. И хотя по сравнению со многими другими предприятиями отрасли он выглядел скромно, завод работал и закрылся в 1743 году не из‑за недостатка средств, а в результате все того же истощения рудников.

Хотя Иван Тряпицын был назван Н.И. Павленко «разорившимся заводовладельцем», умер он явно не на паперти. Во всяком случае, ему, вероятно, удалось сохранить свою хлыновскую недвижимость, в том числе — городскую усадьбу, дом в которой представлял, судя по всему, незаурядную постройку. На одном из современных Интернет‑ресурсов г. Кирова (бывшего Хлынова), позиционирующего себя как «новостной блог, нацеленный на развитие и продвижение архитектуры, дизайна и строительства города Кирова», мне удалось найти материал, повествующий о судьбе тряпицынского детища. По информации анонимного автора, стиль изложения которого выдает в нем профессионального архитектора, дом был столь значительным, что в 1749 году его выкупили у вдовы Ивана Васильевича, Маланьи Федоровны, местные власти под нужды Вятской провинциальной канцелярии, в которой наш подьячий провел свои самые удачливые годы, а после открытия Вятского наместничества в 1780‑х гг. там размещалось наместническое правление и, некоторое время – резиденция вице‑губернаторов. В начале XIX века в нем давали любительские спектакли, пока, наконец, в 20‑х гг. столетия дом не пришел в полную негодность и был снесен. Хотя статья вызывает большие сомнения с точки зрения истории семьи Тряпицыных (названных, почему‑то Трапицыными), её историко‑архитектурная составляющая (с приложением плана тряпицынской усадьбы) выглядит убедительно и вполне профессионально.

Вместо заключения

История Ивана Тряпицына, которого я назвал удачливым, своим завершением как будто перечеркивает данный ему эпитет. Мне неизвестны судьбы его сына и брата, их потомства, если таковое было. Может быть, это стало следствием того, что и судьба самого Ивана Васильевича, реконструкция его карьеры явились, как сообщалось в начале, следствием случайного авторского любопытства: специальное изучение истории этого рода не входило в мои планы. Возможно, его потомки — ближайшие или отдаленные — впоследствии процвели и заняли достойное место в среде хлыновского общества или где‑нибудь в других краях. А возможно, тряпицынский род не преуспел, затерялся среди сонма заурядных собратьев или вовсе пресекся. Продажа его вдовой городского дома напоминает ликвидацию последнего актива и делает вероятным самые пессимистические прогнозы.

И тем не менее, сам Иван Васильевич достоин, как представляется, внимания в качестве человека, который, будучи не обделенным судьбой, попытался выстроить стратегию успеха и достаточно грамотно распорядился возможностями обстоятельств места и времени для продвижения по социальной лестнице.

Так кто же он, Иван Тряпицын, провинциал, делавший карьеру в петровское царствование? Мелкий канцелярский служащий, чей ранг в масштабах региона оказывался достаточным для безбедного существования и продвижения потомства, или предприниматель, в погоне за экономическим могуществом сделавший неверные вложения? Этот вопрос снова побуждает нас вернуться к продуктивному тезису о «поливалентности» провинциальных приказных в России конца XVII – первой четверти XVIII в., сформулированному А.В. Жуковской и Е.В. Акельевым на материалах истории рода Шагаровых. Констатируя, что для многих, если не для большинства, подобных Шагаровым, «богатство помогало служить, а служба позволяла обогащаться», авторы не просто зафиксировали определенный тип приказного дельца, охарактеризовав стандартную стратегию социального успеха, принятую в этой среде, но вышли на более широкие обобщения, акцентировав внимание на давней дискуссии о генезисе российской бюрократии. Отмеченный синтез службы и предпринимательства по мнению авторов не позволяет считать его носителей «профессиональной бюрократией» и в петровское время. «Подьячий и, особенно, дьяк – это чины, которые при определенных условиях времени и места позволяли (в обоих случаях выделено авторами статьи. – Д.Р.) отдельным индивидам выработать социо‑экономический профиль профессионального бюрократа, но эта зависимость не являлась ни абсолютной, ни – скорее всего – доминирующей», – заключают историки. С этим можно согласиться, имей мы некий надежный нормативный образец «настоящего бюрократа». Но есть ли он ? Совершенно очевидно, что в качестве такового норматива мы снова, вольно или не вольно, воскрешаем в своей памяти веберовский тип «идеального бюрократа». Но не является ли « идеальный чиновник» Макса Вебера такой же когнитивной ловушкой как социальный класс Карла Маркса? Не есть ли это мираж, который начинает расплываться и исчезать при всякой попытке его соотнесения с конкретно‑историческими реалиями не только России, но, пожалуй, любой европейской страны раннего Нового времени? Не базируется ли этот идеальный образ, как и упомянутые классы Карла Маркса, на очень узко локализованном историческом материале, а потому не имеющий приписываемой ему универсальности? Конечно, трудно не согласиться с Дж. Ле Донном, протестовавшим против склонности иных историков причислять к бюрократам, или чиновникам (officials) даже тех, кто не был вовлечен в канцелярскую работу (office work). Но ведь и Шагаровы, и Тряпицын, и многие другие их собратья по перу не просто были вовлечены в канцелярскую работу – она составляла основу их деятельности, в том числе становясь залогом их успешного предпринимательства, о чем справедливо пишут А.В. Жуковская и Е.В. Акельев. Не будь они officials, их жизненная стратегия и карьерная траектория выстраивались бы совершенно иначе. Взаимное притяжение и взаимная обусловленность власти и капитала – явление, насколько можно судить, не исключительно порожденное российской ситуацией рубежа XVII‑XVIII вв. Его можно обнаружить (в той или иной степени) в разных странах и эпохах, в том числе и в современности, когда процветание коммерческих структур, аффилированных с государственными служащими, напрямую зависит от степени влияния последних в государственных структурах и наоборот. И речь идет не только о современной России, где эта взаимозависимость, вероятно, заметна более, чем где‑либо.

В карьерной истории Тряпицына можно усмотреть один из вариантов, который позволял обеспечить индивиду и его потомству устойчивый рост социального статуса. Это был путь к успеху через провинциальную канцелярию, через ту самую office work, или приказную работу, для чего следовало проникнуть в приказную среду. Сам по себе статус подьячего в провинциальном учреждении не мог гарантировать успеха, но он давал шанс. Формально, в масштабах общегосударственной служебной иерархии, очень низкая, подьяческая должность в приказной избе являлась весьма выгодной. Если в столичном Петербурге её обладатель мог всю жизнь влачить жалкое существование без всякой надежды на перспективу, то в провинции приказный делец чувствовал себя вполне значительной фигурой. В свое время я назвал это «феноменом Башмачкина», рассуждая о том, как изменение масштаба административного пространства влияет на иерархическое положение носителей одного и того же статуса.

Влиятельное положение вятских подьячих основывалось не только на том, что через их руки проходили многочисленные «корыстные» челобитчиковы дела (что было характерно для всех их собратьев в разных частях страны), но и на особенностях системы управления, сложившейся на Вятке. Характерной чертой этой системы было то, что подьячие приказной избы активно привлекались в качестве администраторов‑управленцев, руководителей территориальных повытий, и круг их полномочий не ограничивался только ведением делопроизводства. Наличие территориальных повытий и их преобладание над функциональными было связано, вероятно, с особенностями организации этой сложной области, уходившей корнями едва ли не в новгородскую старину. Социальная организация Вятки, не имевшая в своем составе служилой страты, но располагавшая мощным посадом, из среды которого происходили местные подьячие, генерировала администраторов сельских присудов из числа последних. Станы и волости Вятки отдавались в непосредственное управление приказным, подобно тому, как в более восточных уральских и зауральских уездах слободы и остроги управлялись приказчиками из местных служилых людей. Это позволяло приказным получать доходы не только через традиционные для них «кормления от дел» и «почести», но и от «кормлений» на своих сельских повытьях. Выше было показано, что хлыновские приказные добивались такого рода служб, и наш Иван Тряпицын был одним из наиболее преуспевающих на этой ниве.

Несомненно, доходы от управленческой деятельности служили стартовым капиталом для предпринимательской активности местных приказных. Тип подьячего‑предпринимателя был явлением в России того времени повсеместным – наверное это следует уже признать безоговорочно, учитывая накопленные историографические наблюдения. Вятские подьячие, и в первую очередь хлыновские, вкладывали деньги в приобретение земельной недвижимости, стимулом к чему, помимо прочего, служили упомянутое выше отсутствие поместного дворянского землевладения и вызванная этим характерная и давняя для черносошного Севера практика крестьянской торговли земельными участками. Уже в описываемое время многие « аботники» Вятской приказной избы владели населенными деревнями, а в перспективе XVIII в. число таких землевладельцев настолько выросло, что вынуждало крестьян обращаться с челобитными на засилье купцов – «деревенских владельцев». Об этом, в частности, основываясь на источниках 1730‑х гг., писал Аркадий Иванович Комиссаренко. Среди наиболее видных владельцев фигурировали уже известные нам фамилии Коробовых, Глухих, Хохряковых, Шмелевых и др., представители которых устойчиво и на протяжении долгого времени пополняли приказный контингент местных учреждений. И хотя их владения, по большей части, относились к мелким (от нескольких до нескольких десятков дворов), они были вполне сопоставимы с землевладением огромного большинства малодворного провинциального дворянства. Разумеется, земельное стяжание не являлось единственным объектом приложения средств приказных. Наличие денег позволяло им держать наемных работников, дворовых по «жилым» записям и крепостных, пускаться в ростовщические операции и в прибыльные откупа. Именно этим путем пошел укреплять свое благосостояние Иван Тряпицын, не имевший, судя по всему, в начале своей деятельности охоты к приобретению деревень и угодий, но вложивший, подобно Шагаровым, наличный капитал в рост и винные откупа.

Административный ресурс и материальный достаток, взаимно подкреплявшие друг друга, требовали не только ловкости, деловой хватки и энергичности их обладателей, но и сильного покровительства. Неформальные отношения, принимавшие, в том числе, вид патрон‑клиентских связей, были еще одним обязательным условием на пути достижения социального успеха. У Тряпицына, судя по всему (и не только у него), таким патроном стал первый сибирский губернатор. Конечно, деловитый хлыновский подьячий находился на периферии гагаринской клиентелы. Их едва ли связывало что‑то, хоть отдаленно напоминавшее отношения maître‑fidèle или даже protecteur‑créature, описанные Роланом Мунье: для этого фигура Ивана Тряпицына была слишком дистанцирована – и географически, и иерархически – от всесильного до поры князя, входившего в круг наиболее влиятельных сановников Петра I. Но наличие между ними связи по типу клиентских отношений в самом тесном смысле этих слов (clientele relationships), как отношений, возникших на основе конкретного интереса и поддерживающиеся до тех пор, пока в них имеется практическая потребность, на мой взгляд, достаточно очевидно.

Вполне в духе традиционных социальных практик действовал Иван Васильевич, когда выстраивал вокруг себя собственную систему лояльности, основанную на деловой дружбе и родстве, что проявлялось в устойчивом партнерстве с представителями клана Шмелевых, попытками налаживания такого же партнерства с Вяземскими, продвижении по службе своих младших родственников. При этом Тряпицына‑старшего не пугала географическая мобильность, если она служила его планам: сын и брат отправились в Екатеринбург (тем более, что этому способствовала ситуация : формирующиеся структуры, управлявшие горной отраслью, нуждались в кадрах и черпали их отовсюду : из Тобольска, Тюмени, Кунгура, Соликамска и, конечно, Хлынова). Сам Иван, оставшись жительствовать в родном городе, тем не менее много разъезжал по «рудокопным» делам далеко за пределы Вятки. Он умел пользоваться возможностями, которые предоставляла сама эпоха петровских перемен с её административными трансформациями и возникновением новых государственных приоритетов. Приобретение звания коллежского комиссара; понимание преимуществ, которые открывались нормами Берг‑привилегии; правильное, в принципе, использование связанной с этим свободы как карьерного ресурса; рискованное, но сулящее новый уровень влияния и богатства, вложение денег в новое дело – металлургию, предвещали устойчивый социальный рост. Любопытно, что Тряпицын в своей жизненной стратегии был нацелен, скорее, на укрепление собственного экономического могущества, нежели на служебную карьеру, довольствуясь уровнем XIV класса, которому соответствовал ранг коллежского комиссара (как, впрочем, и земского комиссара, в роли которого подвизался его брат). При таких обстоятельствах становится понятно, что Табель о рангах и процесс аноблирования через службу были не единственным каналом восходящей социальной мобильности, а стремление царя‑реформатора подчинить все социальные группы служению государству, парадоксальным образом открывало альтернативные пути к достижению успеха, в частности – через новые формы экономической активности.

Иными словами, в карьере Ивана Тряпицына, казалось бы, ничто не предвещало беды. Но с какого‑то времени что‑то пошло не так. Во‑первых, несмотря на явные старания, Тряпицыну не удалось создать широкую сеть родственных связей. Это бросается в глаза при сплошном просмотре материалов переписей 1710‑х – 1720‑х гг. По сравнению с наиболее влиятельными кланами хлыновских обывателей, тряпицынский род выглядит крайне малочисленным. Наличие единственного сына, дочери, которая, вероятно, не дожила до брачного возраста, брата, о детях которого ничего не известно, было явно недостаточным для использования потенциала матримониальных альянсов. Во‑вторых, потеряв патрона в лице князя М.П. Гагарина, наш подьячий не смог обзавестись новым. Создается впечатление, что он прилагал к этому старание: малопонятное появление Дмитрия Тряпицына в числе претендентов на поездку в Швецию и чуть было не состоявшееся появление Тряпицына‑старшего в команде В.Н. Татищева, вроде бы свидетельствуют о движении в этом направлении. Как знать, не попади капитан‑поручик под следствие, повлекшее передачу горнозаводского управления края в руки бессребреника Геннина, Иван Васильевич сумел бы найти подход к будущему историографу гагаринскими методами и, возможно, с пользой для себя и семьи укорениться в штатах Сибирского обер‑бергамта. В‑третьих, сделав, все‑таки ставку на перемену рода деятельности, бывший комиссар камерирского правления, похоже, рассорился с прежним руководством и подорвал свое административное положение. Наконец, понадеявшись на быстрое обогащение за счет предпринимательства на поприще металлургии (к чему располагали примеры его современников: Лугининых, Мосоловых, Демидовых, Осокиных, компаньонов и тезок Твердышева и Мясникова, таких же посадских, купцов, даже крестьян, поднявшихся на откупах и торговле), Тряпицын переоценил свои финансовые возможности и недооценил сложности горнозаводского производства.

Полагаю, что персонажей вроде Ивана Тряпицына и ему подобных, несмотря на их предпринимательские занятия, вполне корректно отнести к представителям бюрократии, если понимать под последней не абстрактную дефиницию, а живое социальное явление, имеющее свою эволюционную динамику и национально‑страновую специфику. Сказанное нисколько не отменяет, но лишь укрепляет «формулу успеха», выведенную А.В. Жуковской и Е.В. Акельевым для людей такого рода. Она заключалась в системной связи административной службы, торгово‑предпринимательской деятельности и общественном влиянии на локальном уровне. Не сбрасывая со счетов личных качеств индивида, что необходимо для успеха в любом деле, замечу, что в этой формуле, как в парфюмерном аромате – ни убавить, ни прибавить. Изъятие или недостаток одного из элементов (в приведенной истории – бюрократического статуса) грозил разрушением целого, в данном случае – карьеры, что можно видеть на примере Ивана Васильева сына Тряпицына, вятского подьячего, комиссара и компанейщика.

Основа: статья Дмитрия Редина «Удачливый Тряпицын».

Полный текст: Udachlivyi Triapitsyn ? (openedition.org)

[1] Морозовская улица (ныне ул. Розы Люксембург в г. Кирове) – одна из старейших центральных улиц Хлынова, известная со второй половины XVII в. Шла параллельно и севернее другой главной улицы города: Московской.  http://www.7kholmov.ru/2015/10/27/morozovskaya/

[2] Повытье — старинное русское слово, восходящее к существительному «выть»: часть, доля, пай и т.п. В данном случае — низшее структурное подразделение в учреждении приказного типа; отдел в составе более крупной единицы — стола, на которые подразделялись в XVI – первой трети XVIII в. органы государственного управления России: приказы (центральные) и приказные палаты, или избы (местные). Как приказы и столы, повытья могли быть функциональными (отраслевыми), ведавшими какой‑то особой отраслью управления, и территориальными, с помощью которых осуществлялось руководство той или иной местностью (волостью, станом, пригородом и т.п.) в составе уезда. Руководили повытьями подьячие‑повытчики. Подьячий на территориальном повытье становился не просто чиновником‑делопроизводителем, ведшим отраслевую документацию, но, фактически, руководителем (администратором) вверенной ему мелкой административной единицы.

[3] Оклад в данном случае — фиксированная сумма, которая взималась казной с откупщика авансом, за еще не проданный объем спиртного. Наддача — сумма, которую откупщик обязался сдавать в казну сверх оклада после реализации товара. Обещание наддачи служило инструментом конкурентной борьбы между лицами, стремившимися получить откуп. Огромная разница между себестоимостью алкоголя и его продажной ценой позволяла откупщику при правильной постановке дела покрыть издержки и получить прибыль.

[4]Корчемные питья — алкоголь, изготовленный частными лицами незаконно, в обход государственной монополии на производство и продажу спиртного. Такая продукция подлежала конфискации.

[5] Яков Максимович Хлудов происходил из московских подьячих. Женившись на вдове хлыновского подьячего Петра Рязанцева Елене, он породнился с этим влиятельным семейством. В 1713 году по челобитью губернатор князь М.П. Гагарин назначил ему 50‑рублевый денежный оклад «против большие статьи подьячих». Уникальное в этих краях для подьячего средней статьи жалованье формально объяснялось компенсацией за сгоревшее московское подворье Хлудова. Но речь шла не о разовой выплате, а об окладе. Это тоже наводит на мысль о каких‑то патрон‑клиентских отношениях Я. Хлудова с губернатором. Возможно, протекцию ему могли составить свойственники Гагарина: кто‑то из Копьевых, которые сами происходили из московского посада. На Анне Степановне Копьевой был женат вице‑канцлер П.П. Шафиров; их старшая дочь приходилась невесткой князя Гагарина, а её дядья, шурины Шафирова, Даниил и Илья Степановичи, были верстаны Гагариным в тобольские дворяне и занимали воеводские и комендантские должности в сибирских городах.

[6] Пошлины с продажи лошадей и с получаемой извозчиками платы по найму.

[7] Василий Ефимов сын Копылов в Вятской земской избе не значился. Скорее всего он мог быть таможенным подьячим.

[8] Под канцелярскими понимались многочисленные мелкие сборы, собиравшиеся в специальных канцеляриях в 1700‑х – 1710‑х гг., объединенных под названием Ижорских, позже – Ижорской/Ингерманландской.

[9] Учреждение ландратской канцелярии на Вятке не в качестве переписной, а в качестве финансово‑административной единицы – интересная и в деталях не проясненная история попытки организации в Сибирской губернии ландратского управления на основании указа 1715 года. Система территориальной ландратуры в регионе отчасти была создана только на Вятке. Взаимоотношения ландратов, в частности, князя Я.И. Вяземского, с вятским комендантом В.К. Толстым на сегодня не ясны.

[10] Напомню, что Берг‑привилегия, опубликованная 10 декабря 1719 года, была первым специальным актом, регулировавшем организацию и управление горно‑металлургической отраслью в России. Среди её важнейших положений были нормы, разрешавшие любым лицам производить поиск ископаемых и строительство и эксплуатацию металлургических заводов на землях любой владельческой принадлежности.

[11] Гордей Васильевич Тряпицын, согласно указанной переписи, проживал на той же Морозовской улице, вероятно, в соседнем доме с Иваном Васильевичем Тряпицыным. К 1717 году Гордей был женат, бездетен, держал двух крепостных — мужа и жену Барамзиных с двухлетним сыном и срочного работника.